О существовании милиции я узнал в 1998 году.
Нет, я знал, что существует инстанция, которая призвана бороться с кражами, нападениями, убийствами… Но какое это ко мне имеет отношение?
Конечно, я соприкасался с этой инстанцией и раньше. Но это казалось мне справедливым. Например, в 1991 году я пытался выйти из станции метро «Пионерская». Там было четыре двери. Мне казалось – восемь. Первая попытка выйти была неудачной. Вторая – тоже. На третьей-четвертой подошел лейтенант. Быстро вызвали моих родителей, которые помогли определиться с количеством дверей. Особенно серьезный экзамен по арифметике состоялся утром… Но это всё было как-то по-доброму, как-то естественно… Я – не уголовник, и общение с органами власти проходило легко.
В 1997 году я переехал в Москву. По любви. Не к городу, а к людям. В частности к:
1. Моей будущей жене Н.
2. Моему будущему шурину Димке.
3. Его жене Анне.
4. Нашему другу Алику Воронину.
5. Гениальному поэту Коле Штромило, которому я обязан так же, как моему учителю Виктору Сосноре. Речь не о тиражах.
Думаю, достаточно…
В 1998 году мы с Н. «зарегистрировали» наши отношения… И я пошел в местное РУВД для легализации… «Пошел» — плохое слово. «Ходил»… Пять раз я выстаивал трехчасовую очередь, чтобы получить бумажку формата А5 о том, что я «зарегистрирован» в г. Москва.
Что значит «зарегистрирован»? Не знаю… У меня есть дом, я там «прописан»… Я – гражданин России. Я помню, что раньше таких слов не было в моем лексиконе. Я оказывался в Прибалтике, на Украине, в Белоруссии… Это – моя страна! Я не понимаю, почему загранпаспорт получить проще, чем «зарегистрироваться» в Москве.
Повторяю: я пять раз отпрашивался с работы. Смею надеяться, что компания несла в этот момент убытки. Пять раз я по три часа ждал одного и того же майора. А он каждый раз требовал все новые и новые справки.
В результате мы уперлись в то, что умершая прабабушка, вписанная в приватизационное свидетельство, «не дала» разрешения на мою регистрацию на данной жилплощади. (Кстати, на жилплощадь я не претендовал, принципиально не желая расставаться, даже по документам, с Петербургом).
Я устал… Я сказал майору:
— Послушайте, а кому это вообще надо? Вы придумали процедуру – я готов ее соблюдать. Как законопослушный гражданин. Не более. Вам надо меня «регистрировать» — регистрируйте, я пришел. Но больше – не приду. Мне это не надо.
Майор усмехнулся. Мне было 25, ему 45… Я первый раз общался с «властью», а он не общался ни с кем другим…
— Сынок, — устало сказал он. – Это надо ТЕБЕ!
— Мне??? Мне нужны новые ботинки, заколка для моего серебристого галстука, бутылка пива после общения с Вами и что-нибудь для жены…
Я вышел и хлопнул дверью… Наверное, это предопределило всё мое будущее… Но тогда я об этом не думал. Я купил ботинки, заколку, пиво и цветы.
98-й год прошел нормально. Изредка меня останавливали, и я показывал свой студенческий билет. Там было написано:
Литературный Институт им. А.М. Горького.
Факультет поэзии.
Это действовало завораживающе. Блюстители порядка понимали, что имеют дело с инопланетным существом. Какую прописку можно требовать от марсианина?
Всё изменилось в 1999-м… Три девятки, если перевернуть, — три шестерки… Страшный год. В Москве гремели взрывы. Погибли сотни людей.
Не хотелось бы писать о политике, но… Воронин и Димка предсказали место третьего взрыва с точностью до микрорайона… Рисунок террористов был прост. А более всего забавно, что на «разоблачение» четвертого, несостоявшегося взрыва подъехали машины с мигалками. Не бесшумный спецназ, который повинтил бы людей с запалами в руках, а грузчики, которые вытащили из подвала якобы взрывчатку.
Ладно, я в политике не понимаю. Я – ее следствие, как и вы.
И тогда, в 99-м стало страшно. В Москве стояли милицейские цепи – поперек любого перехода, прохода, щели… Ходили слухи, что людей без прописки свозят в особые лагеря, а потом отправляют «на родину»… Я не знал, вернусь ли я с работы домой. Я звонил жене перед выходом с работы, чтобы она знала о моих перемещениях. Никогда больше я так не поступал. Но в это время – была необходимость. Я хотел, чтобы в случае чего мои родственники знали, где искать мои останки…
Останки? Да что такого? Ну проверили документы, ну задержали…
Сейчас объясню.
Среднестатистический милиционер не разбирается в этнических тонкостях. Поэтому мой еврейский нос служит основой чудесного выражения «кавказская внешность». А это в свою очередь обеспечивает общение с каждым первым патрулем.
Правда, был у меня приятель, который в дополнение к такому носу отрастил бороду, потом купил камуфляжную форму, очки и бандану. В Москве от него шарахались все патрули! Конечно, кто хочет проверить документы у чеченского террориста? Все хотят только оказаться на фотографии, запечатлевшей его задержание.
А я – ничего не хотел. Я просто жил в Москве. Любил, волновался, страдал… Испытывал взлеты и падения… Выходил на улицу и слышал шуршание листвы… И, к сожалению, трели постовых…
Первый раз меня взяли на ст. м. Спортивная. Я был пьян. Слишком пьян, чтобы оценивать риск, и недостаточно пьян, чтобы «отбазариться»:
— Документы!
— Пожалуйста!
— А где регистрация?
— Что такое регистрация? У меня вот брак зарегистрирован…
— Регистрация в Москве…
— Какой Москве? Я в Москве? Я обычно в Питере…
— В машину!
Везут. Долго везут. И я вспоминаю те славные времена, когда слово «милиция» означала совсем другое. Как-то раз мы пили в садике, недалеко от общежития Литинститута. Подъехал «козелок». Рыжий долговязый старшина попросил собрать все вещественные доказательства и сесть в машину. Мы, естественно, готовы были бросить и арбуз, и портвейн… Но он решительно сказал:
— Ребята, берите с собой всё!
— Старшина, — сказал Владик, — а может тут договоримся?
— Ребята, — сказал старшина, — я бы с вами тут с удовольствием остался! Но! Мне еще 11 таких сегодня забрать надо! Поехали, а?..
И мы поехали… Серега сказал: «заодно на тачке по Москве покатаемся»…
Когда мы приехали в отделение, рыжий старшина превратился в продавца:
— Ребята, у меня есть штрафы по 11–50 и по 16… Вам какой?
Мы попросили три по 11–50… Потом пили под окнами отделения, чтобы им не пришлось нас долго везти…
Всё это я вспоминал, пока меня везли во Фрунзенское отделение милиции. Привезли. Втолкнули за решетку. Я стал думать, что делать дальше… Я помнил, что в американских фильмах в этом случае кричат: «дайте мне позвонить адвокату».
Адвоката у меня не было. Но была жена. И я закричал:
— Я имею право на один звонок! Дайте мне позвонить жене!
Ко мне подошел здоровенный детина и густым шепотом сказал:
— Ты не в Америке!
Я понял, что он читает мои мысли. Мне стало страшно. А они знают, когда тебе страшно. Показать им, что тебе страшно – это страшно. И он тут же ударил. Прикладом. По яйцам.
Грубо? Хотите, чтобы я написал иначе? Бейте иначе – и я напишу иначе!
А пока я пишу, как есть….
Мой друг Аркадий, когда его остановила милиция, пришел в офис в полном шоке.
Он подошел ко мне и сказал:
— Знаешь, мне так стыдно!
За это я его и люблю. Мне тоже стыдно. Потому что никакому парижанину не придет в голову «регистрироваться» в Марселе. Никто не будет думать о том, что уже 4 дня назад приехал из Барселоны в Мадрид, поэтому «билеты в отмазку не катят».
Главное, что меня удивляет, это их уверенность в своей правоте. Если бы я занимался сбором мусора, я бы не убеждал себя в том, что выращиваю розы. А они – уверены.
Как-то раз меня остановил постовой… С документами была все та же ситуация: прописка в Петербурге – это преступление. Я не сопротивлялся. Он повел меня в отделение.
Но! Как мужичок сельский, сермяжный, он не мог не разговориться с «узником»:
— Я-та, немесных нараз видю, — сказал он…
Я вкратце рассказал ему историю своей семьи, более трех поколений живущей в Петербурге и более пяти поколений не обходящейся без высшего образования. Потом рассказал перспективы его рода, позавчера приехавшего из подмосковного совхоза Пиздюлино…
В ответ меня долго били. Прикладом. Приклад автомата Калашникова – универсальный аргумент в споре. Почки прошли быстро, а нос я вправил сам.
Милиция была начеку… Выходы из метро, автобусные остановки – все было блокировано. Милиции только не было когда:
Меня били прямо перед подъездом 4 человека. В это время звонила жена, я говорил, что скоро приду, меня били, и кровь хлестала на телефон… Ни одного патруля!
Владика били в Балашихе 10 человек, пытаясь отобрать сумку, в которой (всего то!) были рукописи, телефон, 200 рублей! Он, сибиряк, так и не дал себя завалить. Пришел, весь в крови, неузнаваем, с сотрясением мозга. Ни одного патруля!
Когда нас с Владиком пытались ограбить в метро. И мы сами выследили и догнали эту бригаду. И привели ее за шкирку в отделение. И нам сказали: «Ну, что вы хотите?»… Я хотел суда, как в фильмах. Владик хотел их убить, как в фильмах. А отделение милиции, хотело всё замять и выпроводить нас. Как в фильмах.
А потом мне хотелось уехать из Москвы. Я разлюбил. Жену? Да! Но также и всю эту жизнь, на которую я ради нее соглашался. Я ненавидел весь этот театр. Я устал быть чужим. Мне претило, что подмосковные колхозники проверяют у меня документы и долго потом бьют, за отсутствие какой-то бумажки. Бумажки, которую можно купить за сто долларов. Это написано на любом столбе. Но я – не хотел ее покупать. Понимаете? Я уже был готов уехать. И, как бы в ответ, последние месяцы пребывания в столице – столица мстила…
Я напился и захотел побывать в Петербурге. Хотелось лететь на самолете, хотя я даже не знал, какой аэропорт меня интересует. Дело было не в этом. Дело было в степени свободы, которая позволяла вот так, вдруг, от клиента по рекламе (ст. м. Охотный ряд) поехать куда-то…. А я не знал, куда. Но – поехал. В Домодедово. По дороге, помимо прочего выпитого, опустошил бутылку водки со старым грузином. Мы как раз обсуждали все эти национальные дрязги… Короче говоря, это последнее, что я помню….
Потом, помню, как я сижу за решеткой… А ко мне подходит Дольф Лунгрен. Откуда в Домодедово Дольф Лунгрен? Я кричу что-то про конституцию, про свободу передвижения… Мне душно и плохо… А Дольф Лунгрен через решетку бьет меня в нос…
Нос, кстати, я опять вправил сам… «Вправить» обратно 9500 рублей, заработанных накануне, не получилось:
— А какие деньги? – спросил старший отделения. – У тебя в кошельке по протоколу было 120 рублей. Вот они. А вот квитанция – штраф 80 рублей.
Спасибо, что на пиво оставили. Хотя 300 баков за Дольфа Лунгрена – это многовато.
В честно возвращенном телефоне было 11 неотвеченных звонков от жены. Я поехал на работу. Страшно кружилась голова. Как потом выяснилось – сотрясение мозга. Его, кстати, в протоколе тоже не было.
Я переехал из квартиры жены на Пражскую. Как потом выяснилось – это район рынков, гастарбайтеров и, конечно, патрулей. Даже когда мы отмечали «новоселье» — я вляпался. Мне еще звонили веселыми голосами на мобильный, а я уже сидел в «обезьяннике», в компании двух проституток, трех воров и пары «залетных», которые дрались друг с другом. Правда, потом меня отпустили, взяв штраф 10–50.
Потом приехала Аленка. Стало как-то легче дышаться, я ожил, забыл про нос и почки… Мы пошли в супермаркет, купили хорошего вина и собирались отпраздновать что-то… Но… На выходе нас остановили и попросили документы. Комизм положения состоял в том, что и у меня, и у нее были билеты до Питера. На завтра. У нее даже были билеты сюда. Не хватало маленькой черточки для того, чтобы под козырьком замкнулась какая-то лампочка… Нас посадили в «козелок». Аленка, не знающая чем все это может обернуться, радостно болтала по дороге:
— Так вот, мы сняли зал в гостинице «Советская» на 2000 мест, и конгресс будет проходить там, чтобы участникам не нужно было ездить, хотя «Невский Палас»…
На ближайшем перекрестке нас высадили.
Я не могу понять это тонкое соотношение между «внешностью», «базаром» и фактами.
Потом мы пошли с Аленкой что-то покупать к метро. На «Пражской» нас остановил патруль, которому я честно отдал 50 рублей.
Кстати, Владик всегда ходил с 50-ю рублями в паспорте. И на вопрос «А где ваша регистрация» с широкой улыбкой отвечал:
— Присмотритесь! Синенькая такая…
Так вот, я отдал деньги и спустился в переход. Где меня тоже остановили. На те же 50 рублей.
Но! Когда я выходил из перехода, меня остановил патруль милиции. Это было выше моих сил. Аленка говорит, что я на них просто орал. Может быть. Но, согласитесь, отдавать в третий раз сумму, которая должна лежать в твоем кармане – это уже слишком. Причем, на одном пятачке.
Как ни странно, но хамство действует на сотрудников правопорядка лучше, чем «простите, по какому вы праву»? Объяснив, что я уже дважды отдал дань их отделению, я отправился восвояси…
Что еще добавить? Для психотерапевтов скажу, что после переезда обратно в Петербург я еще два года шарахался от милиции. И, по привычке, применял тайные московские приемы. Например, если идти с открытой книгой – тебя не остановят. Человек читающий – другая каста, инопланетянин.
См. «Факультет поэзии».
См. Литературный институт.
См. мою жизнь.